Родился в 1934 году на жайлоо Чалай Кочкорской долины, Нарын. В 1972 году окончил педагогическое училище в Караколе, а в 1982-ом – отделение фольклора Института искусства им. Б. Бейшеналиевой. Изданы его книги «Бала кыялы» (Детская мечта) (1994), «Эр Кошой» (Богатырь Кошой) (1994), «Бала Манас баяны» (Детство Манаса) (1998), «Балыкчы баяны» (Легенда о рыбаке) (1998), «Билерик» (Браслет) (2003). В настоящее время в Лондоне (Великобритания) готовится к печати сборник его публицистических рассказов и воспоминаний о пройденном пути манасчи.
Наш отец Касмамбет Тынаев переселился в Кочкорскую долину в 1934 году, когда его назначили руководителем Союза заготовителей кожи. Там есть жайлоо Чалай, вокруг которого возвышаются горы Илебай-Тёр, Кёкчё-Тёр, Чон-Кунгёй, Эр-Чап, Капчыгай. Течёт речка Чалай, на её берегу находилось зимовье Калкамана. Старик Калкаман дожил до недавнего времени и умер в возрасте около ста лет. Возле того зимовья находится большой чёрный камень. Наша юрта стояла рядом с этим камнем. Я родился в той юрте 30 мая 1934 года. Большую часть детства я провел в Кочкоре Нарына. Позднее переехал к своим родичам в село Корумду Иссык-Кульского района. Тогда наш аил назывался колхозом «Бирлик», позже его переименовали в «Комсомол», затем в «Соготу».
В годы Великой Отечественной войны все взрослые мужчины нашего рода отправились на фронт. Нас было трое детей. В 1941 году мать увезла нас к своим родственникам в село Кёк-Жар совхоза Сон-Кёль Кочкорского района. Так я рос у своих дядей по материнской линии. В то время овец аила пасла каждая семья по очереди. К полудню пригоняли отару к загону. После того, как доили овец, отделяли ягнят и отару снова отгоняли на пастбище.
Пришла наша очередь пасти овец. Поручили эту обязанность мне. Тогда я был школьником – учился в четвертом или пятом классе. Майский теплый день. Овцы паслись на берегу речки Мыкан. К полудню отара сбилась в кучу и легла отдыхать. Мне тоже захотелось прилечь, и я уснул. Вот что я во сне видел: кругом туман, какой-то всадник наезжает на меня и приказывает: «Пой громко, хорошо!». Конь топчет меня. Я корчился в муках. Проснулся, когда кто-то ударил меня. Передо мной стоял бригадир колхоза и кричал: «Эй, негодный, встань! Чего разлёгся, пустив овец на колхозное поле?». Смотрю, отара действительно брела в сторону поля, принадлежавшего колхозу. Оказывается, бригадир увидел издали, как на краю нивы пыль поднялась столбом, и, прискакав, увидел меня спящим.
Рассерженный бригадир выгнал овец с поля, схватил одного ягненка: «Штраф! Вечером расплачивайтесь с владельцем!» – и увез к себе. Его звали Мамбет. Я вечером пригнал овец. Моим словам о том, что произошло, мать не поверила. Чуть позже пришёл сам бригадир и сказал маме: «Ой, сестрица Сайраке, на этого твоего мальчика легла тень волшебной силы. Тебе следует по этому поводу принести жертвоприношение. Увидел я, как высоко поднимается пыль в поле, прискакал, а там лежит твой сын. Вокруг него следы от копыт коня. Что бы ни было, я уверен – твой сын встретился с чудом». Мать тоже была человеком красноречивым, умела хорошо рассказывать сказки, отлично знала родословную нашего племени. «Одного ягненка увёз, а ведь мог мяса его у нас поесть», – упрекнула она Мамбета. «Так получилось, сестрица, в аил приехал уполномоченный, простите меня», – оправдывался тот. Вечером провели обряд жертвоприношения. Зарезали козу. Видимо, поэтому у меня голос вышел таким тоненьким, лучше надо было зарезать барана или ягнёнка.
После того случая иногда я пел ночами напролёт. На занятиях в школе ничего не соображал, учителя приходили к нам домой и ругали за это маму. Однако литературу, историю и сталинский закон, выраженный в конституции, учил старательно. Химия, биология и математика мне не давались. Держался в стороне от ребят, почему-то хотелось мне драться с кем-нибудь, порой напевать что-то. Но и с пением ничего не выходило, только всё время что-то бормотал непонятное.
Очередь пасти стадо снова дошла до нас, и я в том же году опять вышел на пастбище. От нечего делать соорудил удочку и решил порыбачить. Сидел на берегу речки, и вдруг кто-то хлопнул меня по бедру. Повернулся налево и увидел маленького человечка с красным лицом. Он улыбался мне и говорил: «Не ешь рыбу, станешь косноязычным». У него и шапка красного цвета, и сапоги ярко красные. Оглянулся вокруг и снова посмотрел налево – того человечка как не бывало! Сильно испугался. С тех пор я не ем рыбу.
В тот день вечером пошёл искать отвязавшегося телёнка. Перешёл речку Мыкан по мосту, добрался до местности Чекилдек, где на лугу паслось большое стадо коров. Телёнка не нашёл. Был зимний день, сумерки скоро наступили. На краю леса увидел старика, который пытался грузить дрова на лошадёнку. Аккуратно срубленные ветки были связаны в две вязанки. Старик был высокого роста, с ладной осанкой, бородатый, в изношенной шубе, поверх которой был надет серый суконный халат.
– Ой, сынок, иди сюда! – позвал он меня. – Откуда идёшь? Чей ты будешь?
Подошёл и поздоровался. Тогда никто в окрестности не знал моего отца Касмамбета, поэтому назвал имя матери:
– Я – сын байбиче по имени Сайраке.
– Ага, это дочь того Сыдыка, знаю, знаю. Очень красноречивая, хорошая женщина. Как она поживает, жива, здорова?
– Спасибо, здорова.
– В таком случае помоги мне погрузить дрова. Зачем ты приходил сюда?
– Вон тот теленок наш, его и искал.
– Ой, не спеши теперь, иди со мной, переночуешь у меня. Утром укажу дорогу, и ты уведёшь своего теленка к себе домой.
– Мать волноваться будет.
– Ничего. Мужчина волен ходить, где придётся. За одну ночь ничего плохого не случится.
Я помог старику, пошёл с ним дальше. Перешли две речки и добрались до его однокомнатного домика под скалой. Разгрузили вязанки. Тут же находились пять-шесть коз старика. Принёс он хороший, острый топор. В те времена младшие безоговорочно слушались старших. Как только видели почтенного возраста человека, вскакивали с места, предлагая садиться. Если надо было, стирали им штаны, рубашку. Оказывается, дети в 1942-43 годы воспитывались в таком духе.
Я проворно принялся рубить сухие ветки в куски нужного размера. Быстро и аккуратно сложил их возле стены. Старик посмотрел на меня с одобрением и пригласил в дом: «Иди, сынок, гость не приходит по приглашению. Благодаря тебе мы тоже будем пить сегодня бульон». И зарезал рыжего козлёнка. Я хорошо умел разделывать мясо, поэтому охотно помог ему, успел даже опалить, почистить голову и ножки козлёнка. Мясо варилось в казане. Пили чай с тоненькой лепёшкой – тогда у всех было скудное питание. Жена его принесла конфеты, сказав, что оставляла их для своего старика. Разговорились. «Что ты умеешь, сынок, что знаешь?», – спросил он. Я рассказал ему всё о себе, не стал скрывать, что с тех пор как нечаянно заснул в безлюдном месте, мне только и хочется петь, но ничего не получается. Не могу и «Манас» сказывать. «А-а, хороший мой, видимо, на тебя подействовала священная сила, – сказал хозяин дома. – Как будто я знал тебя и правильно сделал, что зарезал в твою честь козлёнка. Садись поближе ко мне. На днях вернулся я из Бишкека. Я тот самый великий манасчи Шапак». Он исполнил небольшой отрывок из «Манаса» и предложил мне попробовать. Не знаю, как получилось, я довольно свободно начал сказывать. Спустя некоторое время он остановил меня, сказав: «Постой, сынок, мясо готово». Если учесть, что мясо козлёнка варится полтора часа, то я, наверно, сказывал тогда минут сорок. Из какого раздела «Манаса» сказывал или это был отрывок из «Семетея» – не помню. Затем Шапак благословил меня: «У тебя есть будущее, я тебя благословляю».
Утром байбиче Шапака завернула мне подвздошную кость – жамбаш и передала моей маме шаль. Это был, оказывается, знаменитый Шапак Рысмендеев. Позже, в пятидесятом году, я его навестил. В то время оба его сына служили в армии. Они со своей старухой жили в лесу, поскольку им легче было там собирать дрова и пасти своих коз. Его родной аил Кёк-Жар находился на расстоянии версты от того места.
Мать решила переселиться поближе к нашим родственникам. У нас была одна сивая корова. Повели её на веревке. Пешком добрались из села Кёк-Жар Кочкорского района до села Корумду Иссык-Куля. Переночевали вблизи нынешнего Балыкчы (тогда он назывался Котмалды), затем остановились в Чырпыкты и на следующий вечер дошли до Корумду. В 1944 году народ голодал, все крепкие мужчины – на войне, жить всем было трудно. Наш дядя Жунушбай Турдакунов работал тогда в Кёк-Дёбё председателем колхоза. Узнав об этом, мы с мамой пошли к нему просить зерна. Как раз в это время приехали туда артисты, они обычно останавливались в доме у председателя. Это были Саякбай, Карамолдо, Чалагыз и другие знаменитости. Среди них были и акыны, две девушки-певицы. Дом председателя был большим, построенным из еловой древесины. Зарезали большого чёрного барана. Саякбай-ата сказывал эпизод «Тайтору на скачке». Я сидел напротив великого манасчи. Не помню, как заснул. Люди хотели перенести меня на другое место, чтобы не мешал никому. Тогда Саякбай приостановился и велел им не трогать, сказав: «Хорошо он спит, нельзя его беспокоить». Так, оказывается, меня оставили в покое. Когда он закончил сказывать «Манас» и народ расходился, он отрезал себе небольшой кусок от жамбаша и отдал всю оставшуюся часть мяса мне. В то время это была большая честь – получать почётную долю угощения, да к тому же из рук самого Саякбая!
Так мне довелось увидеть Саякбая-ата. Он позже узнал, что я родом c Иссык-Куля (многие и теперь не знают об этом). Позже, когда ему было 70-75 лет, Саякбай-ата стал жить в Балыкчы. Мы с его сыном Сыргаком вместе работали на станции. При встрече со мной Саякбай иногда шутил: «Ой, Жунушбай, иди-ка сюда (меня он звал по имени моего деда, своего друга). Съел ли тогда весь жамбаш?». Я тоже отшучивался: «Вы давали мне? Я его давно съел. Может, ещё дадите?». Он хохотал: «Ну, брось, откуда у меня быть жамбашу теперь!»
Расскажу ещё одну историю. Я учился тогда в седьмом классе. Меня уже начали узнавать многие, поскольку начал к тому времени сказывать «Манас». Приехала группа специалистов из столицы, из отделения манасоведения Академии наук. Аалы Токомбаев, Омуркул Жакишев, Кубанычбек Маликов собирали образцы устного народного творчества. Услышав про меня, пришли к нам домой. Матери оставили тетрадь, чернила и ручку, чтобы я записывал текст «Манаса» в своём исполнении. Мать уговорила меня взяться за перо. За один месяц заполнил ту тетрадь. Фольклористы забрали её на обратном пути из Джумгала, заплатив наперед двадцать пять тысяч рублей. На обложке записали мои данные и передали в архив. Позже мне эту тетрадь показал тогдашний руководитель Рукописного фонда Национального центра манасоведения и искусства Национальной академии наук Кенеш Кырбашев. Много раз я обращался к руководителю данного Центра с просьбой, чтобы они опубликовали мою рукопись и, ничего не добившись, перестал думать об этом.
То место, где я получил вещий знак судьбы, находится по правую сторону от дороги на Джумгал. Сейчас там кладбище села Кёк-Жар. Дальше от него течёт речка Мыкан, русло у нее узкое, но вода очень глубокая.
Я освоил искусство манасчи, стал также и поэтом. Прошёл большую школу импровизаторства. В своё время побывал в разных краях республики вместе с Ашыраалы Айталиевым и другими выдающимися личностями. Никто не может оценить талант более справедливо, чем публика. Надо только прислушиваться к словам народа: если тебя одобряют, то состоялся ты как творческий человек, нет – нечего обижаться. Народ и есть главный воспитатель таланта.
В моём творчестве Иссык-Куль занимает особое место. Ведь вся сущность нашего Иссык-Куля священна. Слов не хватает, чтобы всё высказать. Благодарен судьбе, что я – один из сыновей Иссык-Куля.