Родился в 1984 году в селе Кичи-Жаргылчак Джети-Огузского района. Улан начал сказывать «Манас» в 17 лет, когда получил знамение. Улан окончил Юридическую академию в г. Каракол в 2008 году. Награждён медалью «Кыргыз тили» Национальной комиссии по государственному языку при Президенте Кыргызской Республики (2004). Победитель гран-при международного фестиваля «Манас и Сон-Кёль» (2005).
Я родился и вырос в селе, поэтому мне близки культура, характер и обычаи сельских людей. С первых дней своей сознательной жизни я непосредственно вращался в среде, где большое значение имеют вера в приметы, различные обряды. На собственном опыте глубоко освоил, что к голосу судьбы необходимо прислушиваться. В 17 лет моя жизнь круто изменилась. Неожиданно меня осенил дух Кызыра, я получил знамение через аян и стал сказывать «Манас».
Кыргызы обычно начинают знакомство с собеседником, расспрашивая, откуда он родом, какого племени и только затем внимают его словам. Я тоже немного расскажу о своей родословной. Мы из племени Бугу, которое в основном населяет побережье Иссык-Куля. Одним из родов Бугу является Жельден. Устные предания сохранили сведения о происхождении рода Жельден.
Жил когда-то Орозбакты, было у него пять сыновей, звали всех «мырза»: Арык-мырза, Мырзакул-мырза, Асан-мырза, Кара-мырза, Токоч-мырза. Первенца Мырзакула-мырзы звали Алсейит. У Алсейита было три жены: старшая – Тобыкты, вторая – Бугу-эне, третья Чегимжан. Именем праматери Бугу (а фактически именем второй жены Алсейита – ред.) стал называться наш род, начиная с Орозбакты и всех его потомков.
Два сына Орозбакты Кара-мырза и Токоч-мырза однажды охотились на горе Аламышык и застрелили олениху. Подбежали к жертве и увидели девятилетнюю девочку, которая плакала, обняв голову оленихи. Эту девочку они привезли домой и передали старшему брату Арыку-мырза, чтобы тот её удочерил. Поскольку она росла в безлюдной степи, кормясь молоком оленихи, назвали её Бугу-кыз (девочка-олениха – ред.). Когда девочка выросла, её отдали второй женой Алсейиту. О ней в санжыра говорится, что, несмотря на статус второй жены, Бугу отлично справлялась с такими делами, на которые и старшие жёны не всегда решились бы. Например, она сама выбрала третьей женой Алсейиту Чегимжан, дочь хана калмаков Чоктёрё.
Бугу-эне родила Алсейиту двух сыновей – Жамангула и Бапа. А у младшей жены Чегимжан родился единственный сын Туума. Святая Бугу-эне раз в год ополаскивала голову молоком. Однажды она передала использованное молоко сопернице Чегимжан, приказывая, чтобы вылила в укромном месте, куда не ступает нога человека или скота. Чегимжан же выпила то молоко. Узнав об этом, благодарная Бугу-эне благословила Чегимжан: «Пусть твои потомки будут равны моим, пусть счастье сопутствует им!».
Незадолго до своей смерти Бугу-эне в последний раз совершила обряд омовения головы молоком. На этот раз она хотела дать молоко после ополаскивания любимому сыну Бапа, чтобы он унаследовал последний дар матери. Налив молоко в чашу, она вышла искать Бапа, а тот находился в этот момент слишком далеко от дома, увлёкшись забавами. Хотя ему уже было почти шестнадцать, он все ещё не оставил детских шалостей. Бугу-эне нашла его после долгих поисков, а когда привела в юрту, чаша уже была пуста. В то время её старший сын Жамангул был семейным, крепким хозяйственником. Пришла она к старшему сыну и спросила, не заходил ли он в юрту и не выпил ли молоко, оставленное в чаше. Тот ответил, что нет.
То ли великий Тенир так захотел, то ли заслужила этого благочестивая соперница Чегимжан своими добрыми делами, но благодать Бугу-эне перешла от её любимого сына к ребенку младшей жены мужа. Оказалось, трёхлетний Туума в любое время входил в юрты как старшей жены отца, так и Бугу-эне, и привык кушать сколько угодно всего, что находилось на скатерти. Так он зашёл к Бугу-эне и увидел налитую чашу молока. С утра он не ел ничего и потому в три приема выпил всё молоко. Откуда ему знать о священном свойстве выпитого – он был только рад, что так хорошо насытился. Выйдя из юрты, ребенок еле добрался до большого чёрного камня и, прислонившись к нему, заснул.
Возвращаясь от Жамангула к себе, Бугу-эне увидела спящего возле большого камня Тууму. Догадалась, что именно он и выпил молоко. Своему же сыну Бапа, который шёл вместе с нею, сказала: «То, что предназначалось тебе, выпил сын Чегимжан, младшей жены отца. Звезда счастья будет светить ему всегда, его потомки будут главенствовать, твои же – идти за ними вслед. Выпила молока мать – получила благословение, выпил сын – добился благосклонности священной силы. Ничего рабского у него больше нет. Обогнал тебя, встал рядом с Жамангулом, будет отныне соперничать с ним за верховенство в роду».
В те времена существовал строгий порядок наложения тавра, каждый имел своё тавро. Потомки всех пяти «мырза» ставили тавро Бугу, почитая священный дух Бугу-эне. Только три сына Туумы выбрали особенное тавро, называлось оно «Туума-чолок». Поскольку рукава любой шубы на Тууме оказывались для него короткими, к его имени пристало прозвище Чолок (здесь: короткий – ред.).
Мы потомки Каракозу, сына Туумы. Здесь также следует остановиться на одном предании, широко известном в наших местах. Старшая жена Каракозу, родом из племени Саяк, была из состоятельной семьи. Сказывалось ли влияние воспитания в богатом доме или сама любила роскошь – она за день несколько раз сменяла одежду. Поэтому народ её прозвал Куул (вероятно, от кубул, что значит «изменяться, переменяться» – ред.). Куул-эне завоевала большой авторитет у родственников мужа и стала с ним жить на равных правах. Однажды она сказала Каракозу: «Мне надоело доить кобыл, взбивать кумыс. Такую работу выполняет токол(вторая или младшая жена – ред.). Возьми себе токол. Буду сама править в домашнем хозяйстве, ходить по свадьбам да поминкам, показывая, что я дочь родовитой семьи». Какой же мужчина откажется от вторичного медового месяца? Каракозу охотно согласился. Так он женился на молодой девушке, взятой в плен в походе против калмаков.
После этого к Куул-эне приехала в гости её мать. Куул-эне решила похвастаться: «Мамочка, я по собственной воле женила вашего зятя на токол». Та сказала с досадой: «Эх, дочка моя, другие женщины не могут избавиться от соперниц, а ты сама навлекаешь беду на голову». Оказывается, пожилая мать, на своей судьбе испытавшая всю горечь жизни при многоженстве, хорошо знала, чем чревато легкомыслие дочери. «Позови-ка, посмотрю на нее», – велела она дочери. Войдя в юрту, новая жена зятя поклонилась, но посмотрела прямо в глаза гостьи. Поздно вечером, когда все собирались ложиться спать, она сказала дочери: «Ты сама себя обрекла. У этой женщины глаза острые, матка сильная. Добейся, чтобы твой муж отпустил ее». «Что вы говорите, мама, чего вы так испугались этой чернавки? – Не хотела соглашаться с матерью Куул-эне. – Как я, со своим положением старшей жены, могу уступить верховенство этой черноликой токол?». «Эх ты, дочка моя, дело не в том, кто старшая жена и кто младшая, а в том, какая матка у каждой из них, каких детей способны рожать женщины. Эта калмакская женщина родит троих. Первый сын будет лучшим, следующие двое – слабыми. Когда рождённый от младшей жены станет достойным, она станет почётнее старшей жены. Когда же дети от старшей жены опустятся, то она станет бесправной, как младшая жена», – так предупредила много повидавшая в жизни мать.
Спустя годы младшая жена Каракозу действительно родила троих сыновей: Жельдена, Итийбаса и Жудёмуша. В то время дети Туумы были на жайлоо Солтон-Сары в Нарыне. Ранним утром аил Каракозу собирался откочевать на новое место. Куул-эне приказала токол подоить кобылиц, находящихся на привязи. Видимо, кончились дни бедняги – её ударила копытом кобыла и она тут же умерла, оставив троих малолетних детей сиротами. О нравах тех времен говорят иногда: «Время безраздельного властвования бабы». Так, когда сборы кочевья остановились, чтобы похоронить с почестями бедную женщину, Куул-эне крикнула: «Нашли кого почитать, не останемся же здесь сегодня из-за тела одной безродной калмачки?!». Каракозу не решился перечить ей. Поручили двум табунщикам как-нибудь зарыть тело и сами поспешили на новое пастбище. Разве кто-нибудь заботится о чужой жене, о матери чужого человека и выкопает для нее хорошую могилу? Те два табунщика нашли на берегу реки какую-то промоину, положили в неё тело женщины и, кое-как прикрыв землей, пустились догонять кочевье. Тогда один из них сказал: «Постой-ка, давай оставим какой-нибудь знак, чтобы в более спокойное время вернуться и похоронить тело покойной как следует – ведь на нас лежит такой долг». И он воткнул на том месте укурук. На следующее лето этих двух табунщиков послали на то место, чтобы они перезахоронили покойную: она часто снилась Каракозу и его старшей жене. Табунщики увидели, что та сухая палка ожила, пустила почки, и рассказали об этом своим хозяевам.
Как и предсказала мать Куул-эне, старший сын той токол Жельден вырос сильным. Средний был тщедушным, поэтому прозвали его Итийбас (рахитичный – ред.), предав забвению имя, присвоенное ему при рождении. Младший не мог ходить до шести лет, ему дали прозвище Жудёмуш (бедолага – ред.). Жельдена, оставшегося без родной матери, Куул-эне заставляла много работать, посылая то собрать дров, то принести воды, то смотреть за табуном. Заметив всё это, младший брат её мужа Аккозу поспросил не мучить мальчика так сильно: «Не погасите огонь, который горит в глазах Жельдена». Куул-эне в ответ отрезала: «Я хочу именно того, о чём ты беспокоишься».
Однажды Каракозу по дороге домой нашёл лепёшку с пуповиной. Отломив кусочек себе, оставшуюся часть положил себе за пазуху. Через некоторое время снова захотелось ему поесть. Взял лепёшку – а она цела! Каракозу понял, что это непростая лепёшка, и привез домой. Там сидел Жудёмуш. У него только ноги были слабыми, а соображал и говорил он хорошо. Он сказал отцу, что Жельден уже пятый день не возвращается с пастбища – пасёт табун, другие же члены семьи пошли на поминки одного богача с нижнего села.
После полудня вернулся Жельден с пастбища и спросил у Жудёмуша: «Есть что-нибудь перекусить?». Тот ответил: «Отец спрятал под кошмой лепёшку». Жельден нашёл лепёшку и, отломив кусочек брату, всё остальное съел сам. К вечеру опять уехал пасти табун.
Каракозу рассказал Куул-эне, как он нашёл необычную лепёшку и принес её домой. Увидев, что Жельдена нет дома, Каракозу выразил досаду: «Было бы хорошо, если бы её отведали все дети». «Ничего не случится, если один Жельден останется без куска этой лепёшки», – сказала Куул-эне, расстилая скатерть. А муж никак не мог найти лепёшку. Жудёмуш объяснил отцу пропажу. Опасаясь мести Куул, он сказал: «Даже мне не дал брат Жельден ничего, всю съел один и уехал». Тут Куул-эне разозлилась и заорала на мужа: «Он оставил без благодати моих детей, убей его!». Привыкший молча слушаться жену, Каракозу ранним утром отправился убить Жельдена, который пас вдали от дома табун.
Объевшись священным калачом, Жельден не смог добраться до табуна и свалился с коня на полдороге. То была северная сторона склона, поэтому там лежал плотный снег. Когда Каракозу доехал до места падения сына, тот все ещё спал. Вокруг него растаял весь снег на расстоянии нескольких шагов. Мальчик, не просыпаясь, размахивал руками. Увидев сына в таком состоянии, отец задумался: «Может, благодаря именно ему, меня будут помнить в будущем. Нет, не стану его убивать, лучше помогу ему убежать отсюда». Жельден проснулся после полудня. На вопрос отца, не видел ли он какого-либо сна, ответил: «Да, во сне я мчался верхом на скакуне, трижды объехал Иссык-Куль. Затем конь ещё ускорил свой бег и я, не в силах сдержать его, добрался до Андижана, откуда и вернулся назад. На обратном пути встретил мазар с одиноким деревом. Спешился, поклонился, помолился. И сразу же забыл все свои печали, стал сильным, могучим. Срезал с этого дерева девять прутьев, шесть из них рядком посадил на севере Иссык-Куля. На западной стороне три ветки засохли. Остальные шесть взошли». «Хороший сон ты видел, сынок, – сказал Каракозу. – Три раза объездил верхом Иссык-Куль и добрался до Андижана. Это означает, что твоя слава дойдёт до Андижана и Коканда. Очень хорошо, что встретил на своем пути мазар-дерево и забыл там свои невзгоды, стал сильным. У кыргызов есть поверье: дух умершей матери – мазар для её детей. На том месте, где похоронена твоя мать, ожила сухая палка. Посетил могилу матери, поклонился её памяти – следовательно, тебе будет сопутствовать счастье, дела твои пойдут хорошо, возвысится твой авторитет. Ты во сне взял там черенки и посадил на севере Иссык-Куля. Это означает, что твои потомки будут жить на северном побережье озера. Тебя хотят убить сыновья Куул, я не смогу тебя защитить. Убегай. Если, действительно, та лепёшка, что ты съел, освящена, то ты благополучно вырастешь счастливым, уважаемым человеком. Хороший сын не забудет своего отца, не забывай меня, сын мой». Каракозу зарезал жеребенка, обмакнул нижнее белье Жельдена в кровь, чтобы показать Куул. Посадил Жельдена на коня и со словами: «На Нарынской земле есть дочь племени Бугу, скажешь ей, что старший внук Туумы, и тебе не откажут в помощи», – отправил сына в путь.
По совету отца Жельден нашёл свою тётю, расспрашивая людей. Два года пас телят у тёти. Зять невзлюбил его, поскольку в народе все хвалили только этого пришлого мальчика, а про его собственных трёх сыновей никто ничего не говорил. Почувствовав недоброжелательное отношение зятя, несмотря на уговоры тёти остаться, упрямый Жельден ушёл оттуда. Испытания ли судьбы закаляют человека, или сам он по характеру был крепким, стойким, шестнадцатилетний Жельден мужественно перенёс все невзгоды. Ночуя, где попадется, недоедая, перебрался он в Чуйскую долину. Там его нашла женщина родом с Иссык-Куля и пригласила жить у неё дома: «Ты мне брат, живи у меня». Все ли женщины от природы сердобольны, или сказала своё слово тоска по родным землям, где проходили детские годы, не известно. Своей землячке он помогал во всём.
Однажды к ним приехал знаменитый Сансыз-сынчы, знаток людей, которого в народе ещё звали Кёрёгёч (зоркий, наблюдательный – ред.). В его честь зарезали барана. На следующий день, прощаясь с гостем, хозяйка в знак почтения, не называя его прямо по имени, обращается так: «Кёрёгёч-аке, один бог знает, приедете ли к нам ещё. На этот раз сам бог привел вас. У меня шестеро детей, посмотрите на них, есть ли среди них достойный, способный стать «рукоятью ножа и острием копья». Под влиянием ли хорошего угощения, но знаток кивнул головой. Посмотрев внимательно на всех шестерых детей, он продолжал сидеть молча. В этот момент вернулся с пастбища Жельден. Увидев его, Сансыз-сынчы поторопился узнать: «Это тоже ваш сын?». Опередил жену супруг: «Нет!». Чувствуя неловкость перед Жельденом, его землячка поправила резкость мужа: «Что ты, уже три года как он у меня на воспитании. Наш сын!». Знаток оглядел его и сказал: «Это тот, кто наелся освященного Кызыром хлеба. Глаза точь-в-точь как у Туумы. Не из его ли рода?». Женщина ответила: «Да, он внук Туумы-ата!». «Ты потомок сильного духом, благородного рода. Ты способен возглавить большую армию, отважно подняв знамя с зеленым флагштоком. Упрямый, бесстрашный. Вырос, обделённый материнской лаской. Установи священный знак там, где лежат останки матери. То место станет твоим мазаром. Потомки твои будут успешными, сильными. Из них выйдут хорошие правители, красноречивые посредники. Выйдут и богатые, чей скот трудно будет сосчитать. Твои потомки будут писать умные книги о таинствах вселенной, но они будут редкими. Потомки твои будут населять землю с каменистой почвой, самые упорные из них всегда будут говорить перед народом мудрые слова. Вот он и есть лучший из этих детей». Высказав все это, Сансыз-сынчы уехал.
Наш предок Азарбек рождён от второй жены Жельдена. От него Жумагул, от Жумагула Бутёш, от Бутёша – Чычы. Он известен в устной истории под прозвищем Кызыл-Молдо. Он знал арабскую грамоту. В прежние времена людей, владеющих грамотой, называли молдо32. А поскольку у Чычы-ата лицо было красным, так и прозвали его в народе «Кызыл-Молдо». После того, как знаменитый Карга-аке умер, Чычы-ата участвовал от имени рода Жельден на сборах родов племени Бугу. От Чычы Масылбек, от Масылбека Исмаил, от Исмаила Иманбек, от него Жумабек, от Жумабека я – Улан.
Историю происхождения рода Жельден рассказал мне дед Иманбек. Он всю жизнь работал чабаном. Когда-то встретился ему батыр Манас со своими сорока витязями и приказал: «Сказывай обо мне!». Дед обещал, однако при советской власти не смог сдержать свое слово. Услышав однажды, как он сказывает «Манас», его отец сильно обругал: «Из нашего рода не было никого, кто бы пел, играл на свирели или сказывал «Манас». Прекрати этим заниматься!». Оказывается, был у него свой резон: из-за того, что отец у него был бием, Исмаила раскулачили и три года держали в тюрьме. Он не хотел, чтобы враги заметили особый дар у своего сына и тоже упекли в тюрьму. Позже деду снился Манас-ата и сказал: «Обещал стать манасчи и не сдержал слово. Жаль, что не поставил тогда тебе условие – наказать за ослушание. Поэтому не стану мстить. Я дал тебе искусство сказительства, теперь не годится мне отобрать назад. Подожду, может, из твоих потомков кто-нибудь выйдет способным».
Я был одним из многих наших современников, кто считал мир великого Манаса сказкой и слушал священное Слово, как сказку. О чём только не мечтал в детстве, но никогда не думал, что стану манасчи.
Кыргызы делят аян – события, связанные со знамениями – на сновидения и происшествия наяву. Я столкнулся в 2001 году с таким явлением и с тех пор стал сказывать «Манас». Дед и бабушка летовали на жайлоо. Однажды кто-то из наших родственников умер. Поэтому дедушка и бабушка отправились в аил, оставив меня одного присматривать за скотом. Был вечерний час, я пригнал коров и начал их доить по порядку. Вдруг какой-то очень сильный человек схватил меня за затылок и приказал: «Встань, взбирайся на ту гору!». Я поднялся на гору, однако не смог увидеть того человека, как ни старался. Другая сторона той горы называется Эшперди. Оттуда виднелся большой вихрь, заполнивший собой всю котловину. Невидимый человек указал на тот вихрь и сказал: «Смотри, едут духи святых». Тот вихрь оказался рядом и остановился на месте. Из вихря выбрался огромный человек на необычайно большом саврасом коне. Человек позади меня велел: «Смотри внимательно, неопрятный, это сам Великодушный». Смотрю, а его горящие глаза словно пронизывают меня. Я оробел и опустил глаза. Тогда невидимый человек сзади приказал: «Ой, неопрятный, смотри, как следует. Как будешь воспевать, если не будешь узнавать?», – и заставил поднять голову. Те глаза всё ещё горели. Снова я опустил глаза. В третий раз невидимый человек схватил меня за подбородок и силой заставил держать голову прямо. Те удивительные глаза также горели огнем, я смотрел в них около минуты. Тогда невидимый человек сказал: «Это тот самый Манас. Знай его хорошо и сказывай достойным образом». Так он начал знакомить меня со спутниками Манаса. Всего их было сорок пять человек. Назвал каждого по имени, показал, кто на каком коне сидит, в какие кольчуги одет, какое оружие носит. Затем тот всадник, которого мне представили Манасом, спросил у меня: «Будешь сказывать, батыр?». С испугу я закивал головой. Тут невидимый человек приказал: «Ой, неопрятный, говори вслух: «Да!», а то не услышит». Я сказал: «Да». После этого Манас указал на восток: «Вон там войско Конурбая. Мы едем к нему. Про него тоже сказывай хорошо, не умаляя его достоинств». Оглянувшись на невидимого человека, велел: «Пусть не останется он без угощения, дайте поесть!». Отправляясь в путь, сказал: «Мы ещё увидимся!». Невидимый человек положил мне в руку комок толокна величиной с кулак и приказал: «Ешь!». Я откусил один раз и остановился, не в силах глотать сухую пищу. А таинственный человек вырвал у меня толокно и, крепко сжав щеки, запихнул в рот весь ком целиком и крикнул: «Ешь!». Из страха я проглотил всё. Дальше впал в забвение и проснулся лишь к полудню следующего дня.
После того случая мне часто снился Саякбай-ата, он учил сказывать «Манас». Через год он велел мне во сне: «Ой, Шер (меня назвали при рождении Алишером, наверное, потому и он меня назвал Шером, опуская первую часть имени), батыр Манас тебя ещё не благословил. Теперь настала пора заслужить его благословения. Посетишь мавзолей Манаса и там получишь его благословение». Позже я поехал в Талас, в течение семи дней исполнял «Манас» и заслужил благословение великодушного. С тех пор и сказываю «Манас».
Ещё до того времени, как я стал на путь сказительства, я вместе с дедушкой и бабушкой совершал паломничество на мазар Жетиген возле нашего села. Там приносили жертвоприношение, много раз молились. Но тогда я не понимал, почему люди аила приходят в это место, охраняют его от всякой скверны, отгоняя скот. Иногда меня ругали, если прогонял скот мимо этой местности: «Что, больше негде пасти твоих коров?!». Оказывается, несмотря на всяческие запреты со стороны мулл, сельские жители не держались норм шариата и продолжали чтить духовную историю наших предков, ценили всё, что оставлено нам в наследство под общим названием кыргызчылык. Даже если человеку никто не указывает, как поступать с той или иной ценностью, рано или поздно каждый сам осознает свой долг перед духами.
Начав сказывать «Манас», я решил, что следует быть мне чистым, и стал совершать пятикратный намаз. Совсем прекратил ходить на мазар, более того, и другим объяснял, что по шариату нельзя поклоняться таким местам. Я думал, что только в мечети следует молиться богу. Но, поскольку тогда ещё мечети в нашем аиле не было, намаз читал дома. Ездил вместе с другими желающими в райцентр совершать пятничный намаз. Так незаметно прошло полгода. Однажды зимой мне приснился Саякбай-ата и позвал на мазар Жетиген. Когда я проснулся, было время утреннего намаза. Я оделся, вышел и рассказал про свой сон деду, который ухаживал за скотом. Он сказал: «Иди, сынок, сходи». Я оделся тепло и отправился на мазар.
Мазар расположен недалеко от озера: одна часть окружена облепихой, с другой стороны виден берег. На том священном месте растут более пятидесяти тополей, две дикие яблони и две урючины. Есть два родника. Поскольку кругом густые заросли кустарника, к центру мазара можно пройти только по маленькой тропинке. Я зашёл по той дорожке и остановился на восточной стороне мазара. Не сразу увидел сидящего чуть поодаль глубоко старого человека в ак калпаке. Заметил его лишь тогда, когда услышал голос: «Эй, батыр, чего стоишь? Иди-ка сюда!», – и испугался. Старцу на вид было лет 80-90 и его седая борода покрывала всю грудь. Как не испугаться – в такую рань, в таком безлюдном месте и вдруг такой приказ. Увидев под деревом старца, оправился и поздоровался, подойдя к нему. Он не ответил на моё приветствие, но кивком указал сесть рядом. Я сразу присел. Через некоторое время он повернулся ко мне лицом: «Какой ты непослушный!». Я не понял, о чём речь. Тогда старец грозно взглянул на меня и спросил: «Кто ты: манасчи или азанчи?». «Я – манасчи!». «В таком случае прекрати свой азан!» – приказал он мне. Я задумался, не понимая, почему он у меня требует отказаться от молитв. Тогда величественного вида старец сказал: «Ты же получил благословение у великого батыра. Так будь достойным славному делу, посвяти ему себя всего. Получай должное образование. Больше не заблуждайся. Встань и иди!». Я вскочил с места и пошёл домой. Действительно ли видел я тогда живого человека или только показалось – до сих пор не уверен. Потому что я улепётывал оттуда, не оглядываясь. Может, следовало оглянуться, чтобы напоследок убедиться в истинности увиденного?
Возможно, от сильного испуга, я очень быстро пришёл домой. Дед ожидал меня на улице и спросил, как я сходил на мазар. Я рассказал всё, как есть. Дед долго думал и высказал свое предположение: «Видимо, сынок, не понравилось духам, что ты стал религиозным. Наверное, отныне тебе лучше не читать намаз». С того времени я прекратил пятикратные молитвы. Изменил прежний взгляд на вещи и начал посещать мазары.
На мазаре я не выполняю каких-либо особых обрядов. Надеваю головной убор. Выражаю свое бессилие перед Тенир и духами предков, прошу у великого Тенир силы, ясного ума, здоровья, успехов в делах. Помолюсь обо всём и возвращаюсь к себе. Однако твёрдо верю словам отцов и матерей, что на мазар нельзя ходить без головного убора, что если проезжаешь верхом мимо мазара, следует думать о добрых намерениях, вынимая ногу из стремени, которая приходится на мазар, и выполнять подобные требования. Обо всём этом я рассказываю и своим ровесникам, когда мы говорим о святых местах.
После того случая я ходил на святые места Жетиген, Тёё-Таш, Ак-Терек в Джети-Огуском районе, Манжылы-Ата, Арча – в Тонском, Ак-Бака в Ак-Суйском районах. В моём личном понимании мазар – это, говоря современными словами, местность, где сконцентрирована какая-то мощная энергия особого свойства. В этом я твердо убеждён.
В будущем хочу съездить на то святое место в Нарыне, где похоронена мать моего предка Жельдена, поклониться её духу. Паломничество на тот мазар уже совершила группа аксакалов и почтенных людей из аила Кичи-Жаргылчак. Если бы в то время не сломал себе ногу, дед непременно присоединился бы к ним. Я не мог поехать, потому что тогда учился в Каракольском университете. Даст бог, я исполню этот долг – посетить священный мазар, священный не только для меня одного, а для всех наших предков.