Данное интервью было опубликовано в книге “Святые места Иссык-Куля: паломничество, дар, мастерство” (Бишкек 2009).
Перевод с кыргызского
Родился в 1965 году в селе Боконбаево Тонского района Иссык-Кульской области. Выпускник Бишкекской художественной школы имени С. Чуйкова и Художественной академии. Его первая персональная выставка прошла в 1988 году. Автор символики и флага города Бишкек. Автор эскиза медали «За особые заслуги», логотипов различных организаций и коллективов. Лауреат премии молодёжи Кыргызской Республики. Обладатель звания «Мастер народных промыслов». Член Союза художников КР. Почётный гражданин города Бишкек.
Любое серьёзное дело начинается с Манжылы, со священного места, но в своё время я не придавал этому никакого значения. У меня не было понимания, что нужно специально готовиться, прежде чем посетить святые места, принести в жертву животное, соблюсти определённые обряды. Но со мной произошёл такой случай, который изменил всё моё мировоззрение.
Как-то мне захотелось поехать на Иссык-Куль. Почему? Не знаю. В личной беседе о творчестве в Доме писателя, философа Чоюна Омуралиева я сказал: «Хочу на неделю поехать на Иссык-Куль, отдохнуть. Устал». При этом сам я не понимал, зачем конкретно мне надо туда ехать. Единственное, что я чувствовал – это то, что нуждаюсь в хорошем отдыхе. Тогда я работал в Кыргызском архитектурно-строительном институте. После окончания учёбы остался там и находился в постоянном творческом поиске. В голову никаких идей не приходило. Мучился, встречался с известными соотечественниками, такими как Чоюн Омуралиев, поэт Асан Жакшылыков. Хожу, мучаюсь, брожу. И всё это мало что меняло. И поэтому на интуитивном уровне я чувствовал, что мне жизненно необходима встреча с Иссык-Кулем. Перед отъездом мне на кафедру позвонил Чоюн-аба[1] [Чоюн Омуралиев – ред.].
– Майрамкул, ты же хотел поехать на Иссык-Куль.
– Да, собираюсь ехать.
– Имей в виду, Иссык-Куль – родина духов, – сказал и положил трубку. Я ничего не понял, почему «родина духов»? Наутро на кафедре мне дали разрешение съездить на недельку на отдых.
Когда я приехал домой в деревню, там меня с нетерпением ждала младшая сестрёнка, которая обладает даром ясновидения. Она сказала: «Я уже неделю ожидаю вас. Мне во сне пришло внушение, что вы должны поехать на Манжылы и сделать там жертвоприношение». Я этому не придал никакого значения. За чаем родители поинтересовались, отчего я так устал. Я ответил: «Хочу неделю отдохнуть и всё». Отец сказал: «Как хорошо. Зарежу барана, попьёшь шорпо[2], быстро восстановишь силы». Сестрёнка молча сидела рядом. Когда все мы вышли на улицу, она подозвала меня и сказала: «Вот видите, не случайно барана хотят зарезать, только вы повезите его на Манжылы и там зарежьте. Но не говорите, что это сказала вам я. Родители будут возражать. Всё равно нужно будет резать барана, лучше всего там и зарежьте. Если вы не согласитесь, то поеду сама и всё сделаю. Пусть это будет просто курица, но я принесу жертву на Манжылы и поеду дальше. Мне идёт внушение свыше. Если вы посетите то место, у вас дела пойдут лучше. Уговорите родителей». И она вложила в мою ладонь бусину из ягоды долоно, который держала в руке: «Возьмите это, я его специально для вас хранила». Долоно – это, оказывается, такое дерево.
Я не ожидал такого от сестрёнки, которую считал маленькой. Но эта девочка стала меня с большим знанием дела просвещать и рассказывать о свойствах долоно. Далее она продолжила: «Поедете на Манжылы, там всё есть: дом, казаны, посуда, одеяло, постельные принадлежности».
На Манжылы не только я, даже родители не были. Я обратился к маме: «Мне старики посоветовали, чтобы я посетил Манжылы и принёс в жертву овцу. Затем отдохнул и возвращался назад». Слова сестрёнки я передал на свой лад. Мама ответила: «Хорошо, нам нет никакой разницы. Поедем вместе». После этого я сказал отцу: «Барана, которого хотим резать, будем резать на Манжылы. Тем более я специально для этого ехал из города». Но отец не верит таким вещам и начал возражать: «Земля везде святая, здесь можешь зарезать. Ничего не случится. Что, теперь брать все пожитки и ехать туда? Что люди скажут?»
Но мать, брат и я стали собираться в дорогу. Больше всего радовалась моя сестрёнка.
То ли в среду, то ли в четверг, не помню, мы отправились к священному месту. Нужно сказать, что народу там было немного. После того, как приехали, я спросил одного из братьев: «Ты не знаешь об условиях, которые нужно соблюдать?» Он ответил, что не знает. Как вести себя дальше, знала наша мама. Она сказала: «Перед тем, как ступить на святое место, ты, сынок, не плюйся и не сморкайся. Соверши омовение, очисти свои мысли, не думай о плохом, настрой себя только на лучшее». Мама практикует кыргызчылык. Сказанное ею, меня по-настоящему взволновало. Впервые я ощутил, что у святого места есть свои таинственные силы.
Только хотели зарезать барана, как вдруг появились две девушки. Мама обрадовалась: «Как хорошо! Наверное, они знают эти места». Оказалось, действительно, одна из девушек очень хорошо знает эти места поклонения. «Эй, джигит, подойди сюда! – крикнула одна из них. – Сумеешь ли ты дать возможность роднику прорваться наружу?». И она показала мне, как это делается, что произвело на меня ошеломляющее впечатление.
Я сказал девушке: «Решил специально совершить это паломничество. Сам я художник, чувствую, что должен сделать нечто важное, неизведанное мною. С таким намерением и приехал сюда».
В то время я был малоизвестным художником и почти ничего важного ещё не нарисовал. Как раз это был момент, когда я никак не мог приступить к созданию картин по мотивам эпоса «Манас». Очень мучился и болел. Многие предлагали мне нарисовать самого Манаса. Но, на мой взгляд, рисовать его не так-то просто. Для того чтобы приступить к созданию его образа, я должен получить разрешение сверху. Или хотя бы сильно этого пожелать. Нельзя просто сесть и нарисовать картину. Тем более, я, как простой смертный, опасаюсь духа Манаса. Иногда он мне снится, и я понимаю, что это непосильная для меня тема. В то время я отвечал многим: «Я ещё не готов. Не могу рисовать. Чтобы рисовать Манаса, нужно иметь на это право». Я просто боялся, убегал от этой мысли. Однажды он мне приснился. Если честно, во сне мне было очень страшно. Я сидел в юрте, вдруг заговорили: «Манас идет». Услышав эти слова, я заволновался, стал смотреть через деревянную решетку юрты. Вдруг появился сам Великодушный Манас. В сорока котлах варилось мясо, посмотрев на них, он прошёл мимо. Меня он, конечно же, не заметил. Все это было до Манжылы.
Когда мы были на этом священном месте, слава богу, та девушка умела разгадывать тайны. Так она посмотрела вверх и сказала: «Небо посветлело, это означает, что священное место приняло тебя. Если оно не принимает человека, то небо темнеет, идёт дождь, и тогда не жди удачи. Тебя, джигит, священное место приняло. Дела твои скоро наладятся». Дальше она стала рассказывать мне что-то из «Манаса». Я посмотрел на небо – действительно, оно было светлое, как днём. Девушка все говорила, а я потрясенный следовал за ней. Брат, шедший следом за нами, испугался переменам в природе и прошёл вперед. Тем временем, девушка продолжала рассказывать о том, что это священное место, где ночевали Жакып с Манасом. Во сне на них снизошло послание свыше, и здесь они слышали рычание леопардов. Я, конечно, не слышал рычания. Я сказал ей, что я всего лишь художник, но не раскрыл своих мыслей о Манасе. И тут она вновь поразила меня тем, что прочитала их. Она заговорила о моих сокровенных намерениях, останавливалась возле каждого захоронения усопших, заговаривала, шептала, совершала ритуалы. Когда пришли на одно из мест, она сказала, что это мазар Азизов, т.е. змей. Мне показалось это сказкой. Потом мы пришли к мавзолею Мойт-аке, она, как настоящий экскурсовод, всё рассказала мне о нём.
Пока мы вернулись, мясо уже сварилось. Прибежал братишка и позвал к обеду. Я до сих пор не знаю, верить увиденному или нет. Когда было готово мясо, девушка поднялась с места и спросила: «Пришли духи пращуров. Кто хозяин овцы?». И сама ответила: «Хозяин – Майрамкул. Нужно встать и поклониться». Я слушал её, затаив дыхание, и делал всё, что она мне велела. Потом мы там заночевали. Наутро закопали остывшие кости жертвенного животного, убрали вокруг и уехали. Мне на душе стало намного легче. Но тогда я не придал этому большого значения. Никому ничего не рассказал о происшедшем.
Спустя время у меня состоялась встреча с Кусеином Карасаевым. Однажды я поехал в Каракол, и получил от него благословение. Я даже не помню, как это случилось. Манжылы тоже был не запланирован. Просто на улице мне встретился журналист Айбек Т. Я поделился с ним своим желанием встретиться с Кусеином Карасаевым. Он мне подсказал, где можно взять его адрес. И далее всё сложилось очень легко. Через два-три дня ко мне подошла девушка, сотрудница нашего института, и спросила: «Почему у тебя нет настроения? Может, я смогу решить твою проблему?». А я ответил: «Да нет никаких проблем. Есть одно дело: надо съездить в Каракол, встретиться с Кусеином Карасаевым». «Это просто, я сама могу отвезти тебя туда. Я купила новую машину и с удовольствием её обкатаю, да и Иссык-Куль давно не видела».
Когда мы приехали, Кусеин-ата был дома. Они сидели вместе с Айша-апа[3]. Ата сидел на диване, а Айша-апа – рядом, за пишущей машинкой. Ата любил пошутить и, любя, подтрунивал над Айша-апой. В доме было холодно, но они совсем не мёрзли. Мы поговорили с ним о многом, он подарил мне книги, дал благословение, и я уехал. Никто не сможет отрицать, что благословение Кусеина-ата оказало своё воздействие на мои художественные успехи. Но странные мистические события продолжали происходить в моей семье.
Однажды, когда я спал в своей комнате, примерно, в три часа ночи послышался звук, похожий на рёв мотоцикла. Потом раздался треск. Я подумал, что кто-то нечаянно разбил окно. Я вскочил и включил свет. Оконное стекло было целым, кругом лежала тишина, брат мирно спал. Я погасил свет и лёг спать. Утром, когда я проснулся, обнаружилось, что ночью разбился гранёный стакан, и осколки рассыпались по всей комнате. Разбился он как-то странно. Я пригласил Чоюн-аба. Посмотреть на это он пришёл вместе с журналистом Олегом Зайцевым. В положении осколков Олег усмотрел какие-то знаки. Затем я собрал остатки стакана в узелок и убрал подальше, недоумевая, как же он мог разбиться. Тайна осталась неразгаданной. Впоследствии мой брат Койчу, наводя порядок в комнате, выбросил этот узелок вместе со всяким хламом. Вскоре он умер. Этот трагический случай стал толчком к тому, чтобы я, наконец, приступил к работе над картиной по мотивам эпоса «Манас».
Местность, где я вырос, называется, Рыбзавод. Это село находится в горной ложбине на побережье Иссык-Куля. В нашем селе происходили интересные случаи. То лошади неожиданно начинают ржать, а следом проходит лавина, то на берег озера опускаются белые лучи, и появляются совершенно необычные переливы. Моя мама, человек особенный, по-своему объясняла всё это. Она говорила, что наше село расположено в необычном месте, и могла разговаривать с духами, которых видела, поклоняться им. Браконьеры, наблюдая, как мама общается с духами, совершенно теряли голову от страха. А ещё здесь жил человек по имени Осмон, он, собирая кизяк, разговаривал со змеями. Говорят, манасчи Кааба имел постоянную тягу к этой местности. Сейчас здесь остался только наш дом. Остальные соседи давно перекочевали отсюда. Все они боялись выходить на улицу. Однажды среди ночи лошади начали ржать, овцы блеять. Потом пошла лавина. Тогда один из наших соседей подумал, что мой отец Мусабай гоняет лошадей. Пришёл ранним утром и стал ругать отца: «Ты что всю ночь гоняешь лошадей и овец и не даёшь спать?». Отец ответил: «Я не сумасшедший, чтобы гоняться за своим скотом». Сосед испугался. А потом его корове кто-то скрутил рога, и она сдохла. О том, почему это случилось, я стал спрашивать мою маму, и она сказала, что просто пойдёт лавина. Дочь моего старшего брата, которая сейчас живёт в городе, как-то ещё девочкой вечером встречала корову с выпаса и увидела, как из воды вышел белый образ девушки. Испугавшись, она с криком бросилась к моей маме и спряталась под её подол. Можно сказать, что я привык, что мама видит духов и всегда приговаривает: «Что для тебя ложь, для меня – правда». И, тем не менее, всё это до поры до времени проходило мимо меня. Я не сосредоточивал своё внимание на всех этих необычных явлениях.
К «Манасу» приступил с изображения образа Алмамбета. Тогда я ещё учился в художественной школе. В один из дней шёл на занятия, перед глазами неожиданно возник образ Алмамбета. Я вошёл в школьный зал, из глаз потекли слёзы. Я начал вспоминать события, связанные с этим героем, искренне сочувствуя ему, когда он, обидевшись на Кёкчё Чубака, уходил с затаенной обидой. Я хорошо был знаком с эпосом «Манас». Когда учился в школе, мы с другом Алмазом рассказывали слушателям особо взволновавшие нас эпизоды. В такие минуты мы чувствовали себя истинными импровизаторами. Эта любовь к эпосу нас с ним очень сближала.
Итак, я начал думать всерьёз об Алмамбете. Уже самые первые наброски этого образа в дальнейшем вошли в книгу. Но, едва начав работу, я забросил её. Долго не обращался к ней, и даже плотная добротная бумага с эскизами успела пожелтеть от времени. Начатое я закончил только через семь-восемь лет. Все эти годы урывками рисовал задуманное, но вновь откладывал в долгий ящик. Когда работа была закончена, она вошла в мою книгу. Видимо, даже если человек и не планирует какие-то события, они происходят сами собой.
После того, как я нарисовал образ Алмамбета, я приступил к композиции, отражающей образ Великодушного Манаса. Я рисовал его тридцать-сорок раз. Мечтал, что вот-вот закончу, но в своих работах я постоянно находил недостатки и старался их устранить.
До обращения к духовному миру Манаса, я был художником-реалистом. Рисовал лошадей, горы, животных, предметы быта, связанные с жизнью кыргызов. Я рисовал картины акварелью и настолько чётко всё прорисовывал, что, например, в глазах кречетов и соколов были видны зрачки. Я думал, что буду живописцем. Когда учился в училище, мечтал после третьего курса уехать в Ленинград. Но из-за экономического кризиса тех лет мне не удалось это сделать, и я попал в нашу Художественную академию. Позже заинтересовался промграфикой[4], дизайном, стал менять художественную технику, интересоваться символами, знаками, техникой их написания.
В своё время я занимался боксом. За день до выхода на ринг, заступившись за девушку, я подрался. Сломал правую руку так, что кость треснула, и рука у меня сильно опухла. Я не мог боксировать и стал негодным в спорте. Раньше тренировался по два раза в день, и вдруг стало много свободного времени. Посещать тренировки я со временем перестал совсем и опять стал рисовать. Мне нужна была работа, способная заполнить всё моё существо. Мой тренер не знал, что я художник, и позже, когда я пригласил его на выставку, он сказал: «И зачем тебе нужен бокс? Впрочем, пусть он поможет тебе в твоём мастерстве». По молодости я мечтал, что буду лучшим и в художественном ремесле, и в спорте. Когда рассказал об этом своему наставнику, известному художнику Юристанбеку Шыгаеву, он отнёсся к этому довольно категорично: «Или спорт или искусство. Ты не можешь быть мастером в обоих видах». А потом случилась эта травма. Правда, со временем рука окрепла, но я уже настолько привязался к живописи, что бросать её не хотел. Поддерживали меня и мои друзья, говоря, что в будущем я стану большим художником. Правда, искусство требует большого труда и терпения, когда сделанную работу приходится менять по нескольку раз.
Перед тем, как написать композицию об Айкёле (Великодушном Манасе), я стал собирать заглавные знаки (тамга) сорока родов кыргызов. Никто не просил, я сам собирал. Покойный этнограф Таалай Ташмаматов, когда ещё был жив, как-то пришёл ко мне и принёс в дополнение к моей коллекции знаков интереснейший материал, который он обнаружил у одной пожилой татарки. Она сопротивлялась и не хотела показывать ему свои бумаги, говоря, что этого не велел ей отец. Тогда Таалай-ага[5] сам зарисовал эти знаки и принёс мне их для уточнения. Я, как мог, их растолковал. К сожалению, я так и не смог увидеть оригинал и пришлось довольствоваться сведениями толкователей родословной. Об этом писали русский учёный С. М. Абрамзон и историк Олжобай Каратаев. Я нашёл их работы и сравнил сведения с тем, что у меня имелось.
Я очень требовательно отношусь к своему искусству. Собственная работа мне может очень долго не нравится, ведь свои недостатки лучше всех осознаёшь сам. Болеешь, переживаешь, пишешь заново… Лучше всего меня вдохновляет посещение Манжылы-Ата. Когда бываю на Иссык-Куле, всегда посещаю это святое место. По-кыргызски совершаю паломничество, по-кыргызски молюсь, загадываю желания. Я уверен, что земля, где я родился – Рыбзавод, не простая. Стоит один день мне там побывать, как я сразу чувствую себя отдохнувшим.
Мне часто говорят: «В своих картинах ты видишь особые знаки. И это правда. Они существуют». Мне даже говорили, что есть одна старуха, которая плетёт веночки. Она повесила у себя дома мои картины и разговаривает с ними, считая, что в них живут свои духи. И это не сказки. О подобных наблюдениях мне рассказывали разные люди.
[1] Аба – старший брат, дядя – прим. ред.
[2] Шорпо – мясной бульон – прим. ред.
[3] Апа – мать; выражение почтения к старшим – прим. ред.
[4] Промграфика – буквально: промышленная графика; направление в изобразительном искусстве, которое включает в себя и создание товарных знаков, символов и т.п. – прим. ред.
[5] Ага (как аба) – старший брат, дядя – прим. ред.